Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: лавандовое поле (список заголовков)
17:14 

ночью казалось, что было в рифму
Ты не ранен, не болен, ты запиваешь хурму молоком, тебе не надо воевать: ты уже победил, много лет назад, когда женщина с двумя тяжелыми пакетами прислонилась к серому столбу с расписанием автобусов и попросила закурить у проходящего мимо невысокого и неопрятного мужчины; ты победил во время соприкосновения ее взгляда с воротником его рубашки; ты победил, когда этот мужчина, уходя, обернулся, чтобы посмотреть, когда придет автобус №56, а женщина подумала, что он обернулся к ней; ты победил, когда они впервые сказали друг другу "здравствуй"; ты победил, это не подлежит сомнению, ты победил.

На столе у тебя лежат книги, болванки, грязные тарелки и шариковые ручки без чернил; ты ешь хурму и запиваешь ее молоком; тебе не надо петь, не надо писать стихи: ты стал знаменитым, когда первого сентября споткнулся на лестнице и порвал новые брюки; ты стал знаменитым, когда в первый раз произнес слово и когда впервые соврал; тебе не надо петь, не надо писать стихи — ты знаменит, потому что никогда не смотрел "Матрицу", "Звездные войны" и не слышал "The Beatles"; тебе не надо петь и писать стихи, выучи наизусть, как алфавит, выучи.

Тебе немного лет, ты ешь хурму, запивая ее молоком, тебе не надо стараться любить, не надо стараться любить, запомни; ты полюбил, когда впервые открыл книгу, когда она перестала быть вещью, когда ты запомнил запах хорошей книги, когда ты стал различать его из миллионов других; тебе не надо стараться любить; ты влюблен с того момента, как прочитал первое слово, ты влюблен с тех пор, как увидел звук и услышал образ; не надо стараться любить, запомни, не надо.

Ты ешь хурму, запивая ее молоком; тебе хорошо.

@темы: трактир, лавандовое поле, я бы жил с тобой на Капри

23:25 

ночью казалось, что было в рифму
Перечитывая повесть уже сейчас, дома, в кровати, а не где-нибудь еще (на вокзале в Симферополе, например, или все же дома, но сидя, полусгорбившись, перед стационарным компьютером, напряженно всматриваясь в Times New Roman 11), я начинаю понимать, что если когда-нибудь кому-нибудь постороннему представится случай прочитать ее, то он не почувствует самого главного: роли Х..

Поняла, потому что почувствовала, как эта ниточка его роли тонка и ужасно непонятна тому, кто не был в то самое лето, в том самом месте, с теми самыми ярлыками на рабочем столе, с теми самыми вечерами, проведенными, фактически, в самом Х., а не где-нибудь еще. Тогда это казалось таким простым и очевидным, что я и не обращала на это внимания, а принимала как данность: Х. есть — и его невозможно не заметить: он не просто отдельная часть — он целое, которое и является, наверное, самой повестью. А сейчас, перечитывая, я уже не чувствую его так остро, оттого понимаю, что что-то не так.

Повесть — словесно-чувственная перекличка. Мысли, растасованные чьей-то рукой так, как растасовывает их в голове каждого человека на Земле эта неосязаемая рука. Два мира, которые объединяются в один — Х., общий для двоих и всеобъемлющий, включающий в себя все, что было в их жизни и что никогда не произойдет. Но никто, к сожалению, этого не поймет.

@темы: боги и кролики, лавандовое поле

22:27 

ночью казалось, что было в рифму
Сидела, ловила губами убегающую синюю соломинку, смотрела на столик под большим зеркалом и вспоминала, какой трактир сулил нам двадцать первого числа, когда мы с Софьевкой, замирая от ожидания, сидели на занятиях в двух километрах друг от друга (если идти, петляя, дворами). Мы мечтали, конечно, о постапокалиптическом будущем, кратко описанном мной здесь, которое было моей мечтой с детства, с того самого момента, когда я впервые подумала о том, что может случится абстрактный конец существования большей части населения земли; и представляла себя, взрослую или такую же, маленькую, путешественником/кладоискателем/гением инженерной мысли/писателем/создателем и, наконец, летописцем. Работа летописца в этом постапокалиптическом мирке, к слову, была бы идеальной: происходило бы меньше, чем ничего, но это Ничего составлялось бы из миллиона маленьких и волшебно-обыденных моментов, вроде собирания урожая всей дорогой (в нем все жили отдаленно друг от друга, лишь изредка сбиваясь в группы по три-четыре дома, вдоль песчаных дорог, либо около небольшого леса, либо линии бывших лесопосадок - так и делились на"ягодников" (тех, что жили около настоящего леса) и "колосников" (тех, что обитали около полей), вроде Ягодного Дня, когда вся округа собиралась в Главном Лесу (из ближайших окрестностей) и соревновалась в собирании черники, брусники и ежевики; вроде праздников выдуманных богов, когда собирались бы на небольшой каменной площади между четырех самых красивых и ближайших домов; в общем, такая обстановка идеальна при моей любви к описыванию бликов на воде, солнечных зайчиков на стволах деревьев и летящих зонтиков от одуванчиков. Получилась бы летопись, составленная из описаний природы Бредбери, с вполне себе завораживающим сюжетом, где жители после Большого Переворота стали кочевниками или мирными жителями одиноких домов, скрывающих от своих детей прошлое Технологического Прогресса. Люди в моем Мире прятали от своих детей книги, не упоминали о Предыдущем мире, и можно было услышать о нем лишь их уст пьяного старика, зашедшего в наш с Софьевкой трактир после очередного вечера трудного дня. Да и мы с Софьевкой, к сожалению, любили бы такие разговоры и вместе со Стивеном Спенсером тихо переговаривались бы после того, как все посетители благополучно направились в свои дома, за кружечкой эля.

читать дальше

В Повести я писала:

"И я представил, что ты произносишь свои слова в паузах между моих слов, и я представил, как это будет выглядеть, и я понял, что так происходит у всех, когда они становятся близки: сначала их речь, словно межрадиостантный шум, созвучна с шорохом крупы, когда запускаешь руку в льняной ее мешок, но чем чаще они говорят, тем отчетливее становятся слова, синхронизируется речь, возникает ощущение пауз, превращая шум – в пение, паузы – в слова, диаграмму голоса – в постоянную и неизменную гармонию".

Наши голоса синхронизированы, льются из разных бочек в одну пинту; "вот бы так синхронизировать мысли", - думала я, сидя в Buvette, ловя синюю, убегающую соломинку губами, представляя наш Трактир, как тот самый межрадиостантный шум; а потом встала, оделась и отправилась домой: у меня жутко болела голова.

@темы: я бы жил с тобой на Капри, трактир, лавандовое поле

19:25 

ночью казалось, что было в рифму
Вспоминаю: прошло уже, кажется, около трех лет. Если быть точнее, то началось все это, конечно, четыре года назад, а если еще чуть-чуть покопаться, то и вовсе пять, но, в общем-то, это будет не совсем честным: все-таки тогда мы только прочитали книги. Так что лучше всего сказать так: прошло уже четыре года с того момента, как они поселились в наших головах. Сначала они были атомами, потом— кошками, кляксой поставленными на полотне леса ярко-зеленого цвета, потом - людьми (довольно обычными людьми), заготовкой, эскизом; как если бы нас попросили за пять секунд обозначить все части человеческого тела одним движением на бумаге; затем — убийцами (что, впрочем, не очень удивительно, учитывая наши интересы и возраст в то время, совсем, кстати, недавнее); а теперь они превратились в, как мне кажется, огромное и необъятное пятно, индийский орнамент, цветную плоскость, которую пересекают прямые или параллельных, или перекрещивающихся, или перпендикулярных друг другу миров. Один орнамент сложнее другого, многообразнее, живее; каждый имеет свои неповторимые оттенки цветов, которым нет названия (хотя Яндекс считает совсем по-другому).

Повесть началась полгода назад; если, опять же, быть точнее — семь месяцев и тринадцать дней, что продолжает нашу традицию тридцатисемиянства, притом абсолютно случайно. Каждый раз, когда что-то в моей жизни происходит, я, конечно же, думаю, что лучше быть не может. Или хуже быть не может. Или просто: "не может быть!" Так или иначе, когда их атомы только поселились в наших головах, я искренне полагала, что это предел; когда они превратились в котов, у меня возникло чувство беспредельного счастья, что возможно такое; когда они превратились в людей, мне было смешно; когда же они эволюционировали в Нечто, когда пустили корни и побеги, когда, во многом, не расцветая (а я чувствую, что расцвели они как раз семь месяцев и тринадцать дней назад), начали давать свои небольшие плоды (будь то нечаянные факты — не придуманные, а приснившиеся, случайные совпадения в жизни, переоблачение в них), я, отчего-то, ничего не увидела и ничего не почувствовала. Оказалось: чувствовать придется потом. То бишь, сейчас. И после этого "сейчас", потому что они не могут не иметь продолжения, как не может не иметь место быть наша дружба и соавторство с Софьевкой, как не может не иметь место быть мое второе имя, произносимое в голове после официального или неофициального настоящего имени.

Господи, они к нам приросли. Приросли так, как прирастают привычки, вкусы и мнение мало знакомых людей; Ганс-Ганс-Ганс, Софьевка-Софьевка-Софьевка; даже выбивать на клавиатуре имена легче настолько, насколько может быть вообще легко искать глазами буквы на квадратиках клавиш, а затем на них нажимать. Их вкусы, привычки, их плоскости; даже, бывает, боль от не случившегося с тобой воспоминания, но — с ними, а это уже огромное знание и безграничное чувство.

Я поняла, что они стали больше Вселенной тогда, когда Софьевка, заботливо предложив мне выпить чаю, принес свой блокнот с очередными набросками и показал схему Их взаимоотношений.

Огромная. Огромная схема с множеством цветных линий, пересекающихся, систематизированных, связывающих Наших Людей так, как не связали бы их даже пираты, будь они Питером Пэном, Венди и ее братьями. Конечно, черновая, конечно, несколько путаная и иногда не совсем правдивая, НО. Но. Этот клубок линий показывал, какими невероятно большими они стали, и я в очередной раз удивилась тому, сколько волшебных вещей может родиться от союза двух голосов в вечернее время в течение каких-то трех лет.

@темы: лавандовое поле, тридцатисемиянство, я бы жил с тобой на Капри

монодекламация

главная