врукулисонтот
ночью казалось, что было в рифму
Вспоминаю: прошло уже, кажется, около трех лет. Если быть точнее, то началось все это, конечно, четыре года назад, а если еще чуть-чуть покопаться, то и вовсе пять, но, в общем-то, это будет не совсем честным: все-таки тогда мы только прочитали книги. Так что лучше всего сказать так: прошло уже четыре года с того момента, как они поселились в наших головах. Сначала они были атомами, потом— кошками, кляксой поставленными на полотне леса ярко-зеленого цвета, потом - людьми (довольно обычными людьми), заготовкой, эскизом; как если бы нас попросили за пять секунд обозначить все части человеческого тела одним движением на бумаге; затем — убийцами (что, впрочем, не очень удивительно, учитывая наши интересы и возраст в то время, совсем, кстати, недавнее); а теперь они превратились в, как мне кажется, огромное и необъятное пятно, индийский орнамент, цветную плоскость, которую пересекают прямые или параллельных, или перекрещивающихся, или перпендикулярных друг другу миров. Один орнамент сложнее другого, многообразнее, живее; каждый имеет свои неповторимые оттенки цветов, которым нет названия (хотя Яндекс считает совсем по-другому).

Повесть началась полгода назад; если, опять же, быть точнее — семь месяцев и тринадцать дней, что продолжает нашу традицию тридцатисемиянства, притом абсолютно случайно. Каждый раз, когда что-то в моей жизни происходит, я, конечно же, думаю, что лучше быть не может. Или хуже быть не может. Или просто: "не может быть!" Так или иначе, когда их атомы только поселились в наших головах, я искренне полагала, что это предел; когда они превратились в котов, у меня возникло чувство беспредельного счастья, что возможно такое; когда они превратились в людей, мне было смешно; когда же они эволюционировали в Нечто, когда пустили корни и побеги, когда, во многом, не расцветая (а я чувствую, что расцвели они как раз семь месяцев и тринадцать дней назад), начали давать свои небольшие плоды (будь то нечаянные факты — не придуманные, а приснившиеся, случайные совпадения в жизни, переоблачение в них), я, отчего-то, ничего не увидела и ничего не почувствовала. Оказалось: чувствовать придется потом. То бишь, сейчас. И после этого "сейчас", потому что они не могут не иметь продолжения, как не может не иметь место быть наша дружба и соавторство с Софьевкой, как не может не иметь место быть мое второе имя, произносимое в голове после официального или неофициального настоящего имени.

Господи, они к нам приросли. Приросли так, как прирастают привычки, вкусы и мнение мало знакомых людей; Ганс-Ганс-Ганс, Софьевка-Софьевка-Софьевка; даже выбивать на клавиатуре имена легче настолько, насколько может быть вообще легко искать глазами буквы на квадратиках клавиш, а затем на них нажимать. Их вкусы, привычки, их плоскости; даже, бывает, боль от не случившегося с тобой воспоминания, но — с ними, а это уже огромное знание и безграничное чувство.

Я поняла, что они стали больше Вселенной тогда, когда Софьевка, заботливо предложив мне выпить чаю, принес свой блокнот с очередными набросками и показал схему Их взаимоотношений.

Огромная. Огромная схема с множеством цветных линий, пересекающихся, систематизированных, связывающих Наших Людей так, как не связали бы их даже пираты, будь они Питером Пэном, Венди и ее братьями. Конечно, черновая, конечно, несколько путаная и иногда не совсем правдивая, НО. Но. Этот клубок линий показывал, какими невероятно большими они стали, и я в очередной раз удивилась тому, сколько волшебных вещей может родиться от союза двух голосов в вечернее время в течение каких-то трех лет.

@темы: лавандовое поле, тридцатисемиянство, я бы жил с тобой на Капри