22:27 

врукулисонтот
ночью казалось, что было в рифму
Сидела, ловила губами убегающую синюю соломинку, смотрела на столик под большим зеркалом и вспоминала, какой трактир сулил нам двадцать первого числа, когда мы с Софьевкой, замирая от ожидания, сидели на занятиях в двух километрах друг от друга (если идти, петляя, дворами). Мы мечтали, конечно, о постапокалиптическом будущем, кратко описанном мной здесь, которое было моей мечтой с детства, с того самого момента, когда я впервые подумала о том, что может случится абстрактный конец существования большей части населения земли; и представляла себя, взрослую или такую же, маленькую, путешественником/кладоискателем/гением инженерной мысли/писателем/создателем и, наконец, летописцем. Работа летописца в этом постапокалиптическом мирке, к слову, была бы идеальной: происходило бы меньше, чем ничего, но это Ничего составлялось бы из миллиона маленьких и волшебно-обыденных моментов, вроде собирания урожая всей дорогой (в нем все жили отдаленно друг от друга, лишь изредка сбиваясь в группы по три-четыре дома, вдоль песчаных дорог, либо около небольшого леса, либо линии бывших лесопосадок - так и делились на"ягодников" (тех, что жили около настоящего леса) и "колосников" (тех, что обитали около полей), вроде Ягодного Дня, когда вся округа собиралась в Главном Лесу (из ближайших окрестностей) и соревновалась в собирании черники, брусники и ежевики; вроде праздников выдуманных богов, когда собирались бы на небольшой каменной площади между четырех самых красивых и ближайших домов; в общем, такая обстановка идеальна при моей любви к описыванию бликов на воде, солнечных зайчиков на стволах деревьев и летящих зонтиков от одуванчиков. Получилась бы летопись, составленная из описаний природы Бредбери, с вполне себе завораживающим сюжетом, где жители после Большого Переворота стали кочевниками или мирными жителями одиноких домов, скрывающих от своих детей прошлое Технологического Прогресса. Люди в моем Мире прятали от своих детей книги, не упоминали о Предыдущем мире, и можно было услышать о нем лишь их уст пьяного старика, зашедшего в наш с Софьевкой трактир после очередного вечера трудного дня. Да и мы с Софьевкой, к сожалению, любили бы такие разговоры и вместе со Стивеном Спенсером тихо переговаривались бы после того, как все посетители благополучно направились в свои дома, за кружечкой эля.

Сразу возникает вопрос: с какой стати скрывать? И мгновенно приходит ответ: не знаю. Когда мы обсуждали это с Софьевкой, то решили, что в далеком-предалеком Китае все-таки были бы какие-нибудь суперские штуковины. Но у нас - нет.

Так и представлялись тома Достоевского, Тургенева, Фоера, Ролинг, — да бог его знает, кого еще! — лежащие в потаенных местечках, тайниках, найти которые не удастся никому. Или удастся. Но это было бы страшно.

Так вот, в трактире этом висели бы картины на стенах с мистером Ламой, Софьевка играл бы на гитаре, выпивки была бы так много, что ломались бы полки (к слову, понятия не имею, как бы мы их доставали; вообще, об этом нереально-идеальном мире я могу рассказывать так много, что большая часть заснет, не дослушав даже до одной сотой рассказа), посетители бы уходили в строго регламентированное время. По крайней мере, большая часть. Отдельным личностям, думаю, небольшие поблажки стоило бы делать.
Вот, собственно, и все, что я могу сказать о Трактире, как об общем начале, соединении моего мира и мира Софьевки. Дальше начинаются разночтения.

Я не знаю этих разночтений. Но я знаю, что они есть, и они будут, и это-то меня смущает, веселит, будоражит и расстраивает одновременно; я знаю, что их не избежать - это подстегивает меня еще больше. И его Трактир и мой Трактир всегда будут разными, так и должно быть. Он, кажется, говорил, что представляет его на краешке "деревни", а в моем мире-то и деревень не существует. Лам добавил-то он, а я лишь согласилась — теперь они страшно улыбаются со стен; у меня круглые тяжелые столы и зеленые бутылки,
приглушенный свет (как в моей гостиной), лестница — слева, Стивен Спенсер — лохматый, голоса — прокуренные. О его Трактире, что удивительно, я не знаю ничего.

В Повести я писала:

"И я представил, что ты произносишь свои слова в паузах между моих слов, и я представил, как это будет выглядеть, и я понял, что так происходит у всех, когда они становятся близки: сначала их речь, словно межрадиостантный шум, созвучна с шорохом крупы, когда запускаешь руку в льняной ее мешок, но чем чаще они говорят, тем отчетливее становятся слова, синхронизируется речь, возникает ощущение пауз, превращая шум – в пение, паузы – в слова, диаграмму голоса – в постоянную и неизменную гармонию".

Наши голоса синхронизированы, льются из разных бочек в одну пинту; "вот бы так синхронизировать мысли", - думала я, сидя в Buvette, ловя синюю, убегающую соломинку губами, представляя наш Трактир, как тот самый межрадиостантный шум; а потом встала, оделась и отправилась домой: у меня жутко болела голова.

@темы: я бы жил с тобой на Капри, трактир, лавандовое поле

URL
   

монодекламация

главная